Деревня Шаолинь в Китае

 

Когда такси сворачивает с шоссе и въезжает в деревню Шаолинь, у меня захватывает дух при виде уединенного монастыря, окруженного пятью горами. Таким я когда-то представлял себе Шаолинь, таким его показывают в кино. Но не таким я увидел его, когда приехал сюда в 1992 году, во время празднований в честь 1500-летия Шаолиня. В XX веке Шаолинь переживал не самые лучшие времена. Расположенный в сердце горной гряды Суншань в провинции Хэнань, храм был захвачен и частично сожжен во время гражданской войны 20-х годов, в начале 40-х он был разрушен японцами, в 50-х Мао Цзэдун, стремившийся покончить с феодальным прошлым Китая, запретил кунг-фу. Многие монахи бежали. Во времена культурной революции хунвэйбины волоком протащили по улицам немногочисленных уцелевших шаолиньских монахов. От храма остались развалины. Толчком к возрождению монастыря послужил фильм «Храм Шаолинь» с Джетом Ли в главной роли, вышедший на мировые экраны в 1981 году. В его основу была положена легенда о 13 шаолиньских монахах, спасших императора династии Тан от негодяя военачальника. После фильма мальчишки сбегали из дому, чтобы стать шаолиньскими монахами. Когда я впервые попал в Шаолинь, там уже было почти сто монахов, шесть крупных школ кунг-фу с сотнями учителей, среди которых были монахи, бывшие монахи и простые мастера боевых искусств, наставлявших десять тысяч мальчиков и горстку девочек, десятки ресторанов и магазинчиков. Это была одна большая приманка для десятков тысяч туристов, ежегодно приезжавших в Шаолинь. Теперь все стало иначе. В 1999 году новый настоятель монастыря Ши Юнсинь, человек с независимым характером, признал, Шаолинь означает «молодой лес», как первые монахи сажали деревья леса, вырубленного для строительства монастыря в 495 году. Репутация Шаолиня и его духовная жизнь страдают от наплыва туристов. Он воспользовался своими обширными связями в армии и полиции и добился того, что торговцев выгнали, а принадлежавшие им лавки снесли. Я иду по улице, вокруг ни души. От десяти тысяч человек, живших здесь, когда я уезжал, осталось меньше тысячи. Там, где раньше теснились постройки, теперь чистое поле. Сохранился лишь сам храм, пагоды, частная школа кунг-фу «Таго», касса, где продаются билеты для посещения деревни и храма, и Шаолиньский центр ушу, в котором я учился.

В главном здании Центра ушу вместо потрескавшегося линолеума и бетонных колонн теперь мрамор. В зале для выступлений — сиденья по кругу, как на стадионе, и сцена на возвышении. Я бесшумно вхожу в зал, где идет представление для туристов. Надо признать, зрелище потрясающее: монахи-воины легко, без малейших эмоций ломают кирпичи об голову и деревянные посохи об руку. Впечатление усиливает светомузыка. Я еще раз убеждаюсь, насколько тут все изменилось. Мы в свое время в первую очередь считали себя воинами, а уж потом — артистами. Теперь же состязания превратились в шоу и ставка делается на зрителей. Потом я направляюсь в учебный зал, где два года проливал пот и кровь. К счастью, там все осталось как прежде: истрепанный зеленый мат, треснувшие зеркала, белые стены с отпечатками рук и ног: мы наносили по ним удары, чтобы укрепить кулаки и ступни. В это время как раз начинаются занятия. Я прошу у учителя разрешения задать несколько вопросов. Все, как я и ожидал: новое поколение почти утратило связь с монастырем. Шаолинь всегда отличался тем, что здесь было два вида монахов: монахи-буддисты и монахи-воины. Теперь, похоже, появился третий: монахи-артисты. Я встречаю двух монахов-воинов из своей группы: Маленького Вана и Баотуна, у которых теперь свои школы кунг-фу в Дэнфене, селении неподалеку. Я спрашиваю у них о моем бывшем наставнике Учителе Чэне. Маленький Ван рассказывает, что Чэн теперь работает у его старшего брата, Большого Вана, в их школе. Я смогу найти его там. Во внутреннем дворе храма я сталкиваюсь с Длинным — единственным монахом в Шаолине, чей рост превышает 180 сантиметров. Мы беседуем о произошедших переменах. Тем временем монахи-буддисты собираются на вечернюю молитву. Десять лет назад из-за наплыва туристов монастырю было не до буддизма. По словам Длинного, настоятель потратил немало времени и средств, чтобы возродить общину монахов-буддистов. Длинный в шутку интересуется, не желаю ли я сбегать к пещере Дамо, чтобы сделать парочку фотографий. Ну уж нет. Туда ведет крутая тропинка, вьющаяся по горе за монастырем. Когда учитель хотел наказать провинившегося, он приказывал ему сбегать в пещеру Дамо. Говорят, что в VI веке индийский проповедник буддизма Бодхидхарма, известный в Китае под именем Дамо, девять лет медитировал в этой пещере и пришел к выводу, что сидячая медитация — путь к просветлению. Шаолиньские монахи последовали его наставлениям, но, поскольку мышцы у них стали терять крепость из-за того, что они целыми днями сидели, Дамо придумал 18 гимнастических упражнений — они и легли в основу шаолиньского кунг-фу.

Я возвращаюсь в мотель. При воспоминании о том, как мне тут было одиноко в 1992 году, сердце сжимается у меня в груди. Как я сумел так долго здесь прожить ? — удивляюсь я. И потом вспоминаю, что меня удержало — любовь к кунг-фу. Занятия начинались в шесть утра и длились шесть часов с перерывами только на еду и послеобеденный отдых. Нас было десять тысяч, и каждый день все мы делали одно и то же, в одно и то же время. Бегали по горам. Делали упражнения на растяжку. Отрабатывали удары ногами и руками. Закаляли тело. Учились обращаться с оружием. И пока я тренировался, все было хорошо. Лишь когда я получил травму и не мог заниматься, Шаолинь стал казаться мне краем земли. За обедом мы отмечаем мое возвращение. Байцзю — китайская рисовая водка — ударяет в голову, и мы пускаемся в воспоминания: о том, как однажды он одним ударом сразил японского соперника или как я несколькими ударами нокаутировал учителя из школы «Таго». В этот вечер проходит состязание в традиционных стилях. В школах Шаолиня обучают традиционным стилям (кунг-фу), современному ушу (представьте себе смесь боевых искусств с фигурным катанием) и саньда (кикбоксингу в китайском стиле). Выступают в основном молодые ученики, но есть и категория старших, которыми в кунг-фу считаются все, кому за сорок. Больше всех меня поразил один 70-летний крестьянин. Его оружие — пудао, большой посох с лезвием на одном конце и наконечником копья на другом. Это не легкое пудао с полым древком и жестяным лезвием, с какими выступают на представлениях; это традиционное пудао из цельного дерева, с тронутым ржавчиной стальным лезвием — такие передаются от отца к сыну. Техника у него не блестящая, но двигается он грациозно. Должно быть, он занимался кунг-фу еще во время японской интервенции, в период запрета кунг-фу и во времена культурной революции. Судя по его огрубевшим рукам и загару на морщинистом лице, он всю жизнь был крестьянином, трудился в поте лица, но все же находил время для кунг-фу. Когда мне был 21, я восхищался мастерством монахов. Мне тоже хотелось достичь совершенства хоть в чем-нибудь. Но теперь, когда я смотрю на старика, меня больше всего потрясает его преданность. Именно благодаря преданности эта культура выжила вопреки всем испытаниям. Я тоже хочу любить какое-нибудь дело — так же сильно, как этот крестьянин любит шаолиньское кунг-фу. Игровой автомат Book of Stars онлайн бесплатно в казино вулкан

 

Вернуться назад